Традиция и индивидуальное осмысление религиозной жизни

«Православный атеизм», со своими «мусульманской» и «еврейской» разновидностями, был доминирующей религиозной системой Советского Союза. Эта религиозная система предполагала, что никакого Бога, конечно же, нет, но в трудную минуту ему не грех и помолиться — и именно это допущение, узаконенное в социальной ткани советской действительности Иосифом Сталиным, оставило невыкорчеванными семена религии, которые позже, после слома советской системы в девяностые, дали обильный урожай в виде религиозности на любой вкус и цвет.

Идеологический вакуум, возникший в результате демонтажа официального статуса «православного атеизма», породил необходимость каждому человеку самостоятельно ответить на вопрос, что именно представляет для него идеологическую ценность, так как государство в переходный период более не давало на этот вопрос обязательного для всех ответа.

Разумеется, с вынужденной трансформацией государственной идеологии — а различных государственных идеологий на постсоветском пространстве образовалось сразу несколько — «православный атеизм» не прекратил быть социально-приемлемой нормой, и не вызвал серьёзного общественного порицания в результате идеологического развития обществ. Однако, слом и трансформация идеологического поля на постсоветском пространстве оставили лазейку в несколько лет, когда религиозное мировоззрение стало полем острейшей конкуренции, и на территории Советского Союза внезапно оказались представленными практически все возможные направления в религии, от западного старообрядчества до культа личности различных восточных гуру. «Православный атеизм» перестал быть монополистом в религиозной сфере, а новообразованные государства, отчаявшись вернуть в бурлящие от передряг общества какую-либо нормальность, стали вновь применять ограничивающие меры, несколько «подчистившие» религиозный рынок от совсем уж оголтелых деструктивных культов.

Постсоветское общество, по разным причинам, не было готово взвешенно воспринять религиозную свободу. Народ, изголодавшийся по возможности удовлетворить свой религиозный интерес, а также по возможности свободно выражать свои мысли, бросился в порыве поиска истины во все тяжкие, в результате чего сильно вырос удельный вес радикальных эксклюзивистских религиозных течений, таких, как «салафиты», или «Свидетели Иеговы». Набрали силу и различные протестантские движения, которые привлекли в свою сторону людей, традиционно относивших себя к христианству, но не понимавших глубины и спектра своей собственной исторической христианской традиции. Многие из таких людей, впоследствии переосмыслив свой религиозный путь, стали возвращаться в православие, католицизм, армянскую традицию, лютеранство — иными словами, они вновь встроили себя в историческую парадигму развития их народа и традиции. Но сделать это удалось далеко не всем. Большое количество людей, «окунувшись» в протестантизм, приобрели вкус к самостоятельному мышлению, к мышлению критическому, и скрупулезному. Они, отчасти благодаря, а отчасти и вопреки характеристикам протестантизма, искренне полюбили интеллектуальную свободу, и ощутили невозможность лишить себя права морального протеста против какого-либо религиозного положения или установления, которые, на их взгляд, не соответствуют ни духу, ни букве того, чем религия является по своей природе, а именно — явления динамического, предполагающего изменение как мышления, так и трансформацию устоев на пути осмысления присутствия божественного в нашем мире.

Такие люди, если они вернулись в свою исконную традицию, часто находятся в том, что называется «внутренняя эмиграция» — благо, традиция «дули в кармане», как и двоемыслие вообще, является величайшей советской традицией, и она, мне представляется, неизбывна и в моём поколении. Если же они остались в протестантизме, то они, зачастую, тяготятся протестантизмом, который, несмотря на все свои положительные и отрицательные качества, всё-таки не является их исконной традицией, а скорее представляет из себя некую религиозную фронду, которая, как и любая фронда, по прошествии времени перестает быть интересной, или же сама становится доминирующей традицией. Протестантизм чужд внутреннему укладу восточного человека — и потому лишь баптизм и пятидесятничество, в силу их созерцательности и подчеркнутого пренебрежения рационализмом, нашли на восточных землях наибольшее распространение. Восточному человеку неуютно в громоздкой машине сухого рационализма — но и подобострастный пиитет перед махровым «отцепоклонничеством» ему тоже глубоко противен, так как в этом нет проявления его собственной личности, а именно личностное осмысление религии является главным залогом духовного продвижения человека.

Статья, которую я сейчас пишу, предназначается именно для таких людей. Так как и себя я отношу к людям, совмещающим в себе два важных религиозных пласта — историческую армянскую традицию с одной стороны, и протестантскую надстройку с другой, то, прежде всего, я постараюсь представить, каково же наше место в мире современной религиозности, и какие задачи мы можем ставить перед собой для того, чтобы обрести внутреннюю гармонию и целостность, а с ними и двигаться дальше на пути продвижения истории.

На мой взгляд, наилучшим образом разрешают подобную диалектику слова моего соотечественника, величайшего философа современности, Мераба Константиновича Мамардашвили. В своей работе «Как я понимаю философию», он писал:

«С тех самых пор, как существует евангелическая точка отсчета, с тех пор, как существует мировая история, существует одна простая закономерность: реальная культура и духовность человеческая не могут быть ограничены тем этническим материалом, в котором они выполняются. Любая социальная или национальная общность, как бы она ни была велика, даже если бы она была единственной, все равно оставалась бы частностью, отдельностью, а не универсальностью. Так вот, эти личностные начала, которые именно на универсальное «зацеплены», являются и условиями нормального существования и полноценного, живого функционирования черт национального характера. Герцен когда-то, в сороковых годах XIX в., говорил, что еще лет сто такого деспотизма, и мы потеряем лучшие черты русского национального характера. Эти сто лет прошли, и я должен сказать, что во многом это предсказание сбылось. Почему? Потому что мысль его состояла в том, что никакой национальный характер не может сохраниться и существовать в своих лучших качествах без действия личностных начал в общественной жизни и культуре.

Так вот, наши национальные культуры подвергаются именно этой опасности. Если истребить в нации личностные начала, которые вненациональны, являются историческими началами человека как такового, независимо от его этнической принадлежности, то лучшие черты нации исчезнут. А между тем это основа любой духовности, ибо суть ее в том, что выше родины всегда стоит истина (это, кстати, христианская заповедь); лишь личность способна — превыше всего -искать ее и в последней прямоте высказывать. Я истину ставлю выше моей родины, и у меня возникает вопрос: многие ли грузины способны поставить истину выше видимого интереса своей родины? А если не могут, то они плохие христиане.»

Важно подчеркнуть, что Мамардашвили говорит именно о «видимом интересе родины», а не о самой родине, как таковой, ведь родина является частью данности — а значит, в какой-то мере, и частью самого понятия «истина». Именно поэтому, на мой взгляд, нам следует осознать, что, вне зависимости от того, под влиянием каких идей мы сформированы, или в какой юрисдикции мы «технически» пребываем, и реализовываем наши ежедневные религиозные потребности, мы являемся неотъемлемой частью исторического процесса, а потому нас невозможно отделить от нашей более широкой исторической духовной традиции. Иными словами, армянин, ставший протестантом, и оперирующий идеями Лютера или Кальвина, делает это в более широком контексте чаяний и речений Нарекаци, Татеваци, Маштоца. Он не может вырвать себя из течения собственной истории, и внезапно стать сформированным западноевропейскими идеологическими и политическими процессами. Точно также русский или украинец, называющий себя «реформатом», «реформатствует» на виду у Фроловского, Соловьева, Бердяева, а не Вильгельма Оранского или Томаса Кранмера. Мы являемся неотъемлемой частью нашей, а не чужой традиции, хоть мы можем быть и в оппозиции ей — а что до того, что мы пользуемся чужим инструментарием, так и компьютер не в Нагорном Карабахе изобрели, и мобильный телефон — не в Царском Селе, но мы используем эти инструменты, а слова говорим свои, выражаем свои собственные чаяния, а не чужие.

У любого человека может быть огромное количество вопросов к собственной традиции, а особенно — к практике собственной традиции, и это совершенно естественное явление. Никто не может обязать нас соглашаться с каким-либо утверждением кого бы то ни было — и официальному институту нашей традиции, официальной Церкви может вовсе не нравиться такой подход. Но это именно то, о чем говорил Мамардашвили — истина важнее родины. Да, Церковь — мать, но мать бывает неправа, и если она неправа, и занимается самообманом, самоубийством, лишает себя перспектив роста, то об этом ей нужно обязательно сказать, чтобы помочь ей стать лучше. При этом, хоть мы и не обязаны любить мать — правда, это бессердечно и отвратительно — но мы обязаны, в любом случае, уважать и почитать её. Причастность к традиции совершенно не означает членства в какой-либо конкретной ячейке «культмассового сектора» — никто не имеет права на узурпацию традиции, даже если он сам себя наделяет этим правом, так, как делают это высшие иерархи некоторых больших религиозных объединений. Но нужно четко понимать, что православие — это Иисус Христос, а не Кирилл Гундяев, и армянская традиция — это Григор Нарекаци, а не Гарегин Второй.

Исходя из этого, отвержение собственной традиции целиком является преступлением по отношению к самому себе, и судьбе своих потомков. Обязанностью восточного христианина является сохранение духовных и культурных связей со своей исторической традицией — не мимикрия под православие, как это принято у многих неопротестантов, особенно в Грузии, а естественная и полноценная философская связь, которая не должна прерываться из-за каких-либо разногласий, изменения обрядового инструментария, или особенностей психологического контекста религиозного развития. Даже если наша собственная традиция — самое примитивное и варварское язычество, то лишь в постоянной дискуссии с ним мы можем подчеркнуть наши ценности, и противопоставить их сложившимся ценностям внутри исторической традиции, спровоцировав, таким образом, развитие. Только в этом случае здравые «внешние» зерна, адаптированные к нашей реальности посредством нашей собственной, личностной рефлексии, смогут инкультурироваться, вжиться в ткань наших народов и обществ, и принести пользу нам, и нашим детям.

Таким образом, осознание глубокой личностности нашего пути, и того, что осознанная инаковость — это наша жизненная позиция в контексте нашей собственной истории, и, вместе с этим, постоянный «перихоресис» с собственной традицией, неотделимость нашего человеческого и личностного естества от более широкого культурного и духовного целого — эти качества, в совокупности, помогут нам вернуть понимание собственного места, предназначения, и миссии в нашей жизни, и оставлять после себя не разрушенные жизни, а позитивное исправление всего, что нас окружает.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s